Александр Добровинский из тех людей, для встречи с которыми всегда есть интереснейший инфоповод. Адвокат, коллекционер, писатель, гольфист, блогер на этот раз выступает как экспонент на Фотобиеннале, открывшейся к 30-летию Мультимедиа Арт Музея (МАММ).
Александр Андреевич, в МАММ вы представляете киноплакаты к немым фильмам 1920–1930-х годов из своей коллекции. Насколько она велика?
Около 3 тыс. плакатов. На сегодня это самая большая коллекция в стране. Дело в том, что я увлечен XX веком, в котором выделяю два особенно интересующих меня периода. Это 1920–1930-е и конец 1950-х – начало 1970-х.
Условно говоря, период авангарда и период оттепели?
Не совсем так. Я собираю не только отечественные, но и западноевропейские плакаты этих периодов. А западноевропейский плакат 1920–1930-х довольно далек от авангарда – это ар-деко. Очень красивый, такой плакат привлекал внимание и всегда что-то продавал: от идей до продуктов. Глядя на него, ты мечтал быть таким же. Например, на плакате зима в Монте-Карло: очаровательное создание в белом платье, рядом красавец-мужчина в смокинге и цилиндре. И ты понимаешь, что вот так там проводят зиму эти хорошо одетые люди…
Наши плакаты этого времени, очевидно, совсем иные.
Конечно! Но очень интересно смотреть на них в сравнении. После революции прошло всего ничего – и свобода творчества вдруг совершенно ярко и неожиданно проявилась в жанре плаката. Что такое отечественный плакат 1920-х? Он призван был шокировать, – чтобы человек остановился, вытаращил глаза и задумался о том, что до него хотели донести.
А если говорить о плакатах конца 1950-х – начала 1970-х?
К моему большому удивлению, я пришел к выводу, что те годы и у нас, и у них были очень схожи. Золотой период XX века: мир отошел от войны, случился бэби-бум, запустился спутник, развивается экономика, что у нас, что в Европе, что в США. Приходят новые мелодии, новые движения в живописи, новая волна в кино.
Если бы не название «Девять дней одного года», ты бы легко мог спутать этот плакат с афишей к фильму Франсуа Трюффо. Взять французский или итальянский фильм 1960-х, допустим, «Брак по-итальянски» и наш «Еще раз про любовь», – это же одна стилистика.
Если вернуться к фотобиеннале в Мультимедиа Арт Музее, на что из вашей коллекции обязательно надо обратить внимание?
Там есть великолепный плакат Леонида Воронова и Михаила Евстафьева к фильму «Октябрь» 1927 года. Потрясающее напряжение тонкой линии молнии – разряд тока на фоне зеленого лица Керенского, Rolls-Royce с приверженцами режима Временного правительства и защитниц Зимнего из женского батальона. Абсолютный шедевр по своему накалу!
Согласна. Плакат захватывает и не отпускает.
Понимаете, да? Эта молния – тончайшая. Но она бросается в глаза. А рядом – два великих плаката к фильму «Броненосец “Потемкин”». Здесь сошлись два имени – Александра Родченко и Сергея Эйзенштейна. Потому что Эйзенштейн сам отбирал эскизы Родченко, насколько я знаю.
Первый плакат у коллекционеров называется «ромбик». Действительно, из ромба, напоминающего глаз, выплывает броненосец. А второй плакат, где изображены два круга, называют «биноклем». Вы встаете перед ним и оказываетесь тем человеком, который все происходящее на корабле рассматривает в бинокль. Потрясающие вещи!
Интерес к киноплакату связан с вашей учебой во ВГИКе?
Да, конечно. Я был очень хорошим студентом по истории кино. И, кстати, по истории изобразительного искусства, которую нам преподавала Паола Волкова.
Большинство фильмов, к которым есть плакаты в моей коллекции, я видел или же слышал о них. К сожалению, многие не сохранились. Но тем интереснее эти плакаты.
Смотреть немое кино сегодня очень сложно. Хотя есть некая плеяда фильмов, которые от того, что постарели, стали только лучше. Это и картины Чаплина, например, и «Процесс о трех миллионах», и «Броненосец “Потемкин”», и «Октябрь» – фильм, переделавший историю нашей страны.
Да, ведь все поверили, что было именно так, как в этом кино, тот же штурм Зимнего.
Когда я ребенком смотрел кадры из «Октября», – а их всегда показывали на день Октябрьской революции, – я считал, что это хроника. И только потом узнал, как историю нашей страны изменило гениальное произведение Сергея Эйзенштейна и Григория Александрова. И Керенский никого не мог переубедить в том, что на самом деле он не бежал из Зимнего в женском платье.
Получается, что ваши взаимоотношения с кино (знаю, что в 2013 году вы дебютировали у Станислава Говорухина в фильме Weekend) имеют под собой профессиональную основу?
Да, у меня лежит диплом ВГИКа. Другое дело, что по окончании института я уехал во Францию и, когда в 1992 году вернулся в Россию, меня уже больше занимала юриспруденция.
Сегодня вас знают прежде всего как адвоката и коллекционера. А с некоторых пор вы начали писать детективы. Что побудило вас взяться за перо?
Если в двух словах, у меня 24 коллекции. Это, как сказали бы музейщики, 43 тыс. единиц хранения: от ковров и фарфора до фотографий и книг. Есть уникальные предметы. Вот, например, афиша к премьере пьесы Маяковского «Клоп» в театре Мейерхольда. Но вы читаете не «Клоп», а «Полк». Часть текста на афише – перевертыш. Включая имя автора, год постановки (1929) и год 1979, в котором (спустя 50 лет) обещал встретиться со зрителями главный герой в исполнении Игоря Ильинского. Но что это? Откуда появился этот перевертыш?
Откуда же?
Я докопался до истины. Это подарок Маяковскому от Бриков, Осипа и Лили. Они сделали такой шуточный «иврит» – в том смысле, что на иврите читают справа налево. Точнее, заказали эту афишу, всего в двух экземплярах, Варваре Степановой и Александру Родченко. После смерти Маяковского оба экземпляра хранились у Лили Брик. Потом она подарила их режиссеру, который снимал похороны Анны Ахматовой. Режиссер вывез эти афиши за границу. В итоге они попали в Америку, где я их купил в антикварной лавке и привез сюда.
Так вот. Два или три года назад я решил, что если я не буду записывать то, что происходило со мной как с коллекционером и адвокатом, то, наверное, это все забудется. А ведь есть такие моменты, которые мало кто знает. Например, Париж 1970-х, когда еще были живы многие из белой эмиграции. Я работал тогда в антикварной галерее, а потом стал секретарем Нины Кандинской, вдовы художника. Ее убили в ее же шале.
Кажется, официально убийство не было раскрыто, да?
Я распутал эту историю. Еще тогда. Книга, в которой я все это описал, называется «Тайна письменного стола». В тот день, когда Нину задушили, она мне позвонила и попросила, чтобы я приехал к ней домой, сел за письменный стол, и она мне скажет, что оттуда надо взять и ей срочно привезти. Я приехал, а телефон не отвечает – ну мало ли что происходит в горах… За этим письменным столом я работал много месяцев. А тогда к утру уже знал, что могло стать причиной преступления.
Это была моя первая книга детективных историй. А потом я написал вторую – «Убийство на Масловке» – о том, как мне подарили ворованную картину Брейгеля.
Это реальная история?
Реальная абсолютно. Я не мог ни продать эту работу, ни повесить у себя дома, ни пойти с ней в полицию. Мне оставалось только одно – найти место, откуда ее украли, и туда ее вернуть. Книга посвящена тому, как мы с моим партнером Володей Бершадером ищем это место и в конце концов его находим.
А в третьей книге, которая называется «Архивное убийство» и за которую я получил Гран-при Интернациональной литературной премии 2025–2026 годов, – описывается совершенно уникальная история.
Какой клубок вы распутываете на этот раз?
Дело в том, что 13 лет назад я купил архив Любови Орловой и Григория Александрова.
Это огромнейший архив, который с тех пор стал еще больше, потому что я скупаю все, что относится к этим людям. Уже вышло пять томов Внуковского архива, и еще пять впереди. Так вот: расшифровывая письма и дневники и сопоставляя факты, я смог разгадать тайну двух самых загадочных убийств в нашей стране.
Более того, совершенно неожиданно из этой книги вытекла новая загадка, о которой я теперь пишу следующую книгу. Думаю, закончу ее к концу будущего года.
Насколько я знаю, вы пишете не только беллетристику.
Да, конечно. Сейчас я пишу книгу, которая, думаю, будет иметь большой успех, – о том, как создать свой личный бренд. Видите ли, все этапы его создания абсолютно одинаковы для всех: от становления до политики в отношении конкурентов. Я рассказываю, как создал свой бренд. И даю советы, как нужно действовать, чтобы стать человеком-брендом.
То есть достаточно знать алгоритм, следовать ему, и все получится?
Абсолютно. Я гарантирую результат.
Можно ли практический совет прямо сейчас? Как все успеть?
Мне все задают этот вопрос. Я работаю, читаю, пишу, воспитываю детей, собираю разные коллекции, играю в кино, играю в гольф, четыре-пять раз в неделю занимаюсь фитнесом. И так далее. Как я все успеваю? Все просто – много лет назад я решил заниматься только тем, что мне нравится. А когда ты делаешь то, что тебе нравится, во-первых, все получается, во-вторых, на все хватает времени. И есть еще одна вещь. Если я чего-то хочу добиться, то посвящаю этому как минимум 15 минут каждый день. Так я выучил языки. И так написал все книги.
А как вы отдыхаете? Или для вас отдых – это переключение между разными видами деятельности?
Да, это переключение. Если я на отдыхе в теплых странах, то почти каждый день играю в гольф, пишу, гуляю. Никогда терпеть не мог лежать на пляже и загорать. Хотя я очень люблю солнце. И уже много лет встречаю Новый год в Таиланде.
Фото: из архива Александра Дубровинского; предоставлено пресс-службой МАММ
